«Кого мне бояться?» (Пс. 26)

Искренне повторить за Давидом «Кого мне бояться?» можно лишь в том случае, если эти слова очищены от магического мышления и дешевого оптимизма. В падшем мире законы энтропии, болезни и насилие действуют с неотвратимостью гравитации. Бог не отменяет автономность материи по щелчку пальцев: сотворение мира само по себе было кенотическим жестом - добровольным самоограничением Творца, даровавшим творению подлинную свободу и, как следствие, трагический риск зла. Человек перед лицом земных катастроф объективно беззащитен. Поэтому вопрос Давида звучит не как слепая самоуверенность туриста, застрахованного от всех бед, а как исповедание иной иерархии сил. Ответ на ужас бытия христианство находит не в рациональной теодицее, а в тайне Голгофы. Бог отвечает на человеческую боль не теоретическим трактатом и не карающей молнией, а предельным кеносисом. Как показывал Юрген Мольтман, христианский Бог - это распятый Бог: Он входит внутрь человеческого ада, разделяет оставленность и телесную агонию до конца. Боль больше не является доказательством отсутствия Творца. C момента Воплощения и Креста страдание перестало быть местом богооставленности. Куда бы ни падал человек, на самом дне пропасти он встречает Христа. Поэтому восклицание «Господь - свет мой и крепость моя» - это не обещание комфорта и не юридическая гарантия физической неприкосновенности. Это утверждение того, что ни болезнь, ни клевета, ни сам исторический век не обладают окончательной властью над бытием человека. Слова Давида звучат честно только тогда, когда страх признан законным, но лишен статуса абсолюта: земные угрозы реальны, но последнее слово о человеке навсегда остается за Тем, Кто победил смерть изнутри.