ЮМОР НЕ ПО НОТАМ Как дирижер Леонард Бернстайн «перевел» чопорную венскую публику на язык джаза

— Леонард, дорогой, это же Вена! Музыкальная столица мира! Храм Моцарта и Бетховена! — заламывал руки бледный директор Венской оперы за кулисами легендарного Musikverein. — В зале сидит вся аристократия Австрии, музыкальные критики с лупами и министр культуры! Билеты раскуплены за год по сумасшедшим ценам! А вы собираетесь выйти на сцену, сесть за рояль и сыграть «Рапсодию в стиле блюз» Джорджа Гершвина?! Они вас живьем съедят за осквернение классической сцены! Это же джаз, свинговая музыка для дешевых кабаре! Леонард Бернстайн, с фирменной голливудской улыбкой, в безупречном фраке и с дирижерской палочкой в зубах, лениво окинул паникера ироничным взглядом. — Голубчик, не делайте из музыки музей. Бетховен был первым рокером своего времени, а Моцарт обожал пошлые шутки и танцы. Вена просто застоялась в собственном величии. Если у этих снобов в партере от моего «Блюза» не задергаются ноги в такт, значит, они разучились чувствовать ритм жизни. Сейчас мы покажем им, что такое настоящий музыкальный драйв.Но что же предшествовало этому дерзкому и триумфальному вторжению американского джаза в цитадель европейской классики? Предыстория: Американец в Вене Дело было в середине 1950-х годов. Леонард Бернстайн был суперзвездой — блестящим пианистом, композитором и, пожалуй, самым харизматичным дирижером планеты. Он был первым американцем, возглавившим Нью-Йоркский филармонический оркестр, и человеком, который стирал границы между «высокой» и «популярной» музыкой. Бернстайн обожал Вену, но его раздражала академическая чопорность местной публики и оркестра. Венские музыканты считали джаз чем-то вроде музыкального мусора, недостойным их инструментов. Бернстайн решил преподать им урок открытости. Сама шутка: Джазовый переворот в Musikverein В тот вечер в Золотом зале Musikverein, славящемся своей идеальной акустикой, яблоку негде было упасть. Публика приготовилась к серьезному, монументальному исполнению Брамса или Малера. Бернстайн вышел на сцену, поклонился, а затем сделал то, от чего у директора оперы за кулисами случился микроинфаркт: он не встал за дирижерский пульт, а сел за рояль, стоявший в центре сцены. Оркестр замер в недоумении. Дирижер-пианист лукаво подмигнул первой скрипке, взял первые мощные, глиссандирующие аккорды «Рапсодии в стиле блюз» Гершвина... и зал мгновенно перенесся из Вены 1950-х в прокуренный, жаркий Нью-Йорк 1920-х. Бернстайн играл с таким бешеным драйвом, такой заразительной энергией и таким свингом, что чопорные австрийские аристократки в первых рядах сначала испуганно ахнули, а через минуту начали тайком отбивать ритм веерами по коленям. Старые профессора в ложах, которые всю жизнь презирали джаз, вдруг начали притопывать ногами в такт. Оркестр, сначала игравший с кислыми лицами, под напором Бернстайна внезапно заиграл с такой отдачей, будто это был не Гершвин, а Венский филармонический вальс на стероидах. Зал взорвался ревом восторга еще до того, как отгремел финальный аккорд. Финал истории Когда стихли овации, продолжавшиеся полчаса, директор оперы вытер пот со лба и шепнул Бернстайну за кулисами: — Леонард, я... я просто в шоке. Это было великолепно. Но, ради Бога, больше никогда так не делайте! Мое сердце не выдержит второго такого блюза. Бернстайн усмехнулся: — Сердце, голубчик, должно биться в ритме джаза, а не в ритме похоронного марша. Так Леонард Бернстайн доказал, что настоящая музыка не имеет жанровых границ, а хороший ритм растопит любой лед, даже в самом центре чопорной Вены.