ЮМОР НЕ ПО НОТАМ Как тенор Хосе Каррерас «разыграл» чопорную публику на сцене Венской оперы

— Маэстро Каррерас, это возмутительно! — шептал бледный от ужаса инспектор Венской государственной оперы, перехватив тенора прямо за кулисами. — В зале сидят австрийские министры, послы и музыкальные критики с безупречным слухом! Вы только что исполнили трагическую арию так проникновенно, что весь партер рыдал, а перед финальным аккордом вы... вы достали из кармана карамельку и развернули ее на весь микрофон! Каррерас, с его знаменитыми бархатными глазами, в роскошном камзоле и с лукавой каталонской улыбкой, легко похлопал инспектора по плечу. — Голубчик, не пугайте так австрийцев. Настоящая трагедия — это когда у тенора пересыхает горло от фальшивых страстей. А конфета — это просто маленькая испанская помощь венской меланхолии. Зато теперь они знают, что даже умирающий от любви герой жить хочет сладко.Но что же предшествовало этому триумфальному хулиганству на одной из самых консервативных сцен мира? Предыстория: Золотой голос из Барселоны Дело было в 1980-х годах. Хосе Каррерас был одним из величайших теноров планеты, входящим в легендарную «золотую тройку» вместе с Паваротти и Доминго. Его голос отличался невероятной лиричностью, теплотой и глубоким драматизмом. Публика обожала его за искренность, а критики превозносили за академическую безупречность. Венская опера славилась своей нетерпимостью к любым вольностям. Публика там была настолько рафинированной, что артисты боялись лишний раз вздохнуть не по нотам, не говоря уже о каких-то импровизациях. Сама шутка: Сладкая пауза в разгар трагедии В тот вечер давали «Тоску» Пуччини. Финал оперы — сплошная кровь, слезы и отчаяние. Герой Каррераса, художник Каварадосси, ждет расстрела в тюрьме и поет свою последнюю пронзительную арию E lucevan le stelle («И сияли звезды...»), полную тоски по любимой и неизбежности смерти. Зал замер в абсолютной тишине. Дамы в ложах уже приготовили кружевные платочки. Напряжение достигло апогея. Каррерас вышел на авансцену, бледный, с трагическим выражением лица, глубоко вздохнул, чтобы взять первую ноту... и тут в тишине театра раздался громкий, отчетливый хруст целлофанового фантика. Тенор на секунду замер, опустил глаза, демонстративно залез в карман костюма, извлек оттуда мятную карамельку, медленно развернул ее, отправил в рот, смачно кашлянул, проверяя, всё ли в порядке с голосовыми связками, и только после этого запел. Запел так божественно, чисто и мощно, что у всех присутствующих моментально перехватило дыхание. В партере повисло секундное оцепенение: публика не поняла — это гениальная режиссерская задумка или артист просто сошел с ума от голода прямо посреди трагедии? Финал истории Когда опустился занавес, грянули такие бешеные овации, каких Венская опера не слышала годами. Зрители вызывали Каррераса на поклон раз десять. За кулисами к нему подбежал ошарашенный режиссер и спросил: — Хосе, ради Бога, что это было?! Каррерас лукаво улыбнулся и ответил: — Понимаешь, старик, если во время расстрела у тебя слипнется горло, то спектакль закончится раньше времени. А публика должна получить удовольствие до самого конца. Так Хосе Каррерас доказал, что даже самую глубокую оперную трагедию можно приправить щепоткой здорового каталонского юмора.