25. Лекция о фильме «Радуга» Марка Донского

Появление в 1943 году картины «Радуга» Марка Донского, уже при жизни вошедшего в составленный ЮНЕСКО список 28 великих режиссеров (1956), закономерно и неожиданно одновременно. В обращении к теме противостояния советского народа немецким оккупантам, осмысленной как борьба выбирающей путь самопожертвования личности с безликой силой, не было ничего удивительного. Удивительным оказалось то, с какой последовательностью и принципиальностью Донской, будучи сам убежденным коммунистом, в эпоху принудительного атеизма трактует события в ключе новозаветных сказаний. Литературной основой фильма стала одноименная повесть Ванды Василевской, удостоенная в 1942 году Сталинской премии. Переосмысливая текст, режиссер перевел историю жизни одного села при фашистах из плоскости бытовой в вечность, возводя народную беду до уровня величественной трагедии. В основе сюжета — судьбы трех женщин-матерей, объединенных не только общей участью (все трое теряют своих детей), но и символической природой, восходящей к образу Богородицы, отдающей своего ребенка на смерть во искупление человеческих грехов. Центральный персонаж картины — партизанка Олена Кострюк (Н. Ужвий), вернувшаяся в родное село рожать и подвергнутая мучениям за отказ выдать местоположение отряда. Именно на нее ложится основная символическая нагрузка. С ее возвращением связно первое появление радуги как доброго знака, ее ребенок рождается зимой в хлеву под звуки закадрового хорала (при этом лицо героини освещается таким образом, будто оно светится изнутри) и, наконец, через ее образ транслируется сюжет принесения новорожденного в жертву во имя общего спасения, а также мотив крестного пути, который в фильме она проходит дважды. Первый раз, еще беременной, немцы гонят героиню по снегу босой в сарай. Второй раз — тоже босая она идет на расстрел. При этом ее движение выстраивается режиссером таким образом, что недвусмысленно считывается как восхождение на Голгофу: мимо напоминающего крест столба, на котором висят два трупа, вверх по холму (съемки произведены с нижней точки, что придает кадрам монументальность), прижимая к груди мертвого ребенка. Мотивы самопожертвования и крестного пути связывают Олену с другим героем — Мишкой, маленьким мальчиком, добровольно вызвавшимся отнести хлеб роженице и погибшем при попытке передать еду. Сцена его смерти оказывается еще одним примером новозаветных аллюзий, начиная от образа передаваемого им хлеба, в контексте картины воспринимаемого не в бытовом (пища), но сакральном значении (как элемент причастия), через сцену расстрела, когда ребенок падает на колючую проволоку (терновый венец), а потом долго бежит по морозной земле (крестный путь), до композиции сцены отпевания мальчика, выстроенной по канонам оплакивания Христа. Именно через мотив оплакивания реализуют евангельское содержание образы еще двух героинь — матери Мишки, Малючихи (А. Лисянская), и Федосьи (Е. Тяпкина), скорбящей над убитым сыном-красноармейцем, вмерзшим в лед. Создавая некий триптих из судеб советских Мадонн, Донской вкладывает в их образы еще одну коннотацию. Каждая из них — суть ипостась матери человеческой, «матери всех сынов». Так, вошедшие в село бойцы Красной Армии обращаются к Федосье не иначе как «мать». «Сыночки», — отвечает им героиня. Еще более показательными становятся слова Олены, сказанные перед убийством ее ребенка. На вопрос, есть ли у нее еще дети, она отвечает: «Есть!.. Сыновья, одни сыновья. Там, в лесу!.. И за лесом — сыновья!» Однако через призму новозаветной традиции трактуются не только центральные женские образы. Весь народ в картине предстает прежде всего как народ христианский, народ Нового Завета. Так, революционный суд партизан приговаривает к смертной казни работавшего на фашистов старосту (Н. Братерский) на фоне домашнего иконостаса. Знаменательными оказываются и слова деда Охапки (А. Дунайский), своего рода идеолога народного сопротивления, обращенные к вымаливающему пощаду предателю: «Ты Бога не трогай! Это не твой Бог. Это наш Бог. Наш!» Даже советские солдаты, появляющиеся в финале картины, предстают едва ли не ангелами, спустившимися с небес: предвестником скорого освобождения села от фашистов становится самолет; советское воинство входит в село, спускаясь с вершины холма; и даже вызволение заложников снято как сошествие с дольних высот в ад заточения. Символике героев вторит сама зимняя природа, выступающая в картине как знак суровых испытаний: по снегу фашисты гонят босых пленных, на снегу умирают люди (Мишка, Олена, сцена расстрела жителей), в лед вмерзает тело сына Федосьи, мимо которого она каждый день проходит по воду, из-за мерзлой земли Малючиха не может похоронить ребенка на улице, из-за снега дети не успевают добежать до колонны захваченных солдат, чтобы накормить их хлебом…