Круглый стол "О научных революциях" на семинаре "Семь искусств / Еврейская история и культура"

Ответ на вопрос о том, была ли научная революция в XVI – XVII веках, зависит от того, что понимать под научной революции вообще и под научной революции XVI-XVII вв. в частности. Я исхожу из того, что: 1. Первая особенность научных революций связана с тем, что я буду называть принципом Гейзенберга: «в науке хорошую и плодотворную революцию можно совершить только тогда, когда мы пытаемся внести как можно меньше изменений, когда ограничиваемся прежде всего разрешением узкой, четко очерченной проблемы. Попытка отказаться от всех прежних вещей или изменить их по своему произволу ведет к чистой бессмыслице». К этому следует добавить, что революция происходит, когда поиски решения некоторой «узкой» задачи приводят – прежде всего в силу специфики самой задачи – к последовательности событий, в итоге ведущих к глубоким изменениям в принятых идеях, подходах, методологиях и т. д., при том, что поначалу (при обращении к данной задаче) ничего подобного не предвиделось. (Типичный пример, история решения М. Планком задачи определения спектра теплового излучения. Именно в игре разнообразных концептуальных ресурсов (электродинамика, термодинамика, кинетическая теория газов), т. е. в процессе оперирования с несколькими исследовательскими традициями при готовности исследователя хотя бы отчасти «поступиться принципами» (или имитировать отход от традиции) ради формального успеха родилась математическая конструкция, которой затем было суждено обрести физическую трактовку, что и стало началом научной революции в физике). Если же обратиться к другой референтной научной революции – натурфилософской революции раннего Нового времени, то следует отметить, среди прочих интеллектуальных трендов раннего Нового времени, активизацию аристотелизма после XV в. Как это ни парадоксально, сам наплыв в XV столетии греческих текстов и новых переводов, казалось бы, угрожавший если не существованию, то интеллектуальному доминированию аристотелизма, на деле придал ему новую силу. Интерпретации трактатов Стагирита, особенно «Физики», содержали некоторые новые аргументы и идеи, которые имели фундаментальное значение. Таким образом, к аристотелизму было добавлено совершенно новое измерение, которое оживило и освежило его. Возрожденный аристотелизм стал настолько емким, что каждый натурфилософ мог в нем найти что-то для себя (см. статью: https://urania.7iskusstv.com/?p=452). Философия Аристотеля, в том или ином ее воплощении, неизбежно формировала мышление даже тех, кто в XVII веке всё чаще открыто отвергал его авторитет. Но это только одна сторона идейной конфронтации раннего Нового времени. Есть и другая: аристотелизму, точнее, всему спектру перипатетических воззрений, противостояла не какая-то монолитная антиаристотелевская доктрина, но некое «the diversity of alternative anti-Aristotelian programs», которые в XVI – XVII веках так и не сформировались в «a single alternative» аристотелизму, т. е. эти конкурирующие программы не стали тем, что можно было бы назвать «the new science» [Garber D. Why the Scientific Revolution Wasn’t a Scientific Revolution, and Why It Matters // Kuhn's Structure of Scientific Revolutions at Fifty: Reflections on a Science Classic / Edited by R. J. Richards and L. Daston. Chicago: University of Chicago Press, 2016. Pp. 134 – 148; P. 142]. Таким образом, важнейшим двигателем первого этапа научной революции Нового времени было именно противостояние двух фрагментированных натурфилософских сообществ: идейно отнюдь не однородного сообщества сторонников аристотелизма и весьма пестрого сообщества novatores. Это сейчас, глядя в начало Нового времени сильно замутненными от торжеств в честь «новой науки и философии» глазами, нам кажется, что не прошло и 150 лет как нововременная наука и философия одолела изрядно проржавевшую схоластическую машину. Нет, это была длительная интеллектуальная война всех против всех. Аристотелизм оказался более живучим, гибким и в известном смысле плодотворным учением, чем это представлялось последние три столетия. Идейная фрагментация противостоящих натурфилософских сообществ как раз и есть важнейшее обстоятельство интеллектуальной революции. Прагматичный (действующий по критериям эффективности предлагаемых подходов и методов) «отбор» победителей начался не во времена Ньютона, а спустя несколько лет после его кончины и продолжался до конца 1780-х годов. Именно в это постньютоновское шестидесятилетие и выяснилось, кому (каким теориям, методам и подходам) стоять на пьедестале в сияющем brave new world, а кому стать интеллектуальным антиквариатом. Более того, при внимательном историко-научном изучении ситуации XVI – XVII столетий можно выявить либо «Aristotelian background» многих «новых» идей, либо использование для ниспровержения перипатетических представлений определенных «спецприемов» (например, приписывание Аристотелю того, чего он не писал, или трансформация некоторых его идей в форму, удобную для критики и т. п.), которыми пользовался, например, Галилей.