Водохранилище обмелело и появились старые избы из под воды а в печах тлели угли

Люсин дом стоял на месте дома, который значился под номером двадцать шесть. И к ней приходил мужчина в мокром. Понимаете? Они не к нам стучались. Они к себе домой шли. По своей улице, по своим номерам. Просто на месте их дома теперь стоит чужой, и в нём живёт какая-то Люся, и она не открывает. Вода-то ушла. А дом, он вот он. Вернее, не их дом, а наш. Но по адресу их. Дальше стало хуже. Они пошли выше. Они шли по своей улице от воды в гору, дом за домом, и стучались в каждый, который стоял на месте их дома. И их становилось больше. Люди на берегу видели их уже группами: они выходили из воды, мокрые, спокойные, и шли, не торопясь, и с них текло, и на сухой земле оставались лужи. Они никого не трогали. Они не били стёкол, не ломились. Они стучались и просили пустить. А одна баба, дура, пустила. Не буду называть, кто, у неё родня жива. Она открыла дверь мокрому старику, потому что он сказал, что он её дед, и он назвал её по имени, и она его, говорят, узнала по фотографии. Она открыла, и он вошёл. Через день в её доме нашли воду. Всё было залито, по щиколотку, стены сырые, обои отошли. Мебель разбухла. А сама она сидела на кровати, живая, невредимая, и говорила, что теперь живёт с дедом и что дед вернулся домой. Дом теперь стоит пустой, к ней приехали дети и увезли, и она сейчас в городе, лечится. Дом сырой, не сохнет, третий год. Внутри вода на полу, всегда, летом и зимой. Откуда, никто не понимает, дом на пригорке, грунтовых вод нет. Он там. Он вернулся домой и живёт. И вот теперь скажу, как мы это остановили. Не мы, честно говоря, а вода. Мы всё лето сидели по домам с забитыми ставнями. Мы не открывали. Мы поняли главное: они не могут войти, пока не пустишь. Они стоят и просят, и они могут стоять всю ночь, и они очень вежливые, и они называют тебя по имени, и они знают про твой дом всё, потому что это их дом. Но войти сами они не могут. Их держит порог. Чужой порог, живой, где живут люди. Пока хозяин не сказал «заходи», порог не пускает. Мы держались до октября. А в октябре пошли дожди, и вода стала подниматься. И они начали уходить обратно. Их видели: они шли к воде, спокойно, все, толпой, и заходили в неё, и не всплывали. Их деревня снова уходила под воду, дом за домом, и они шли домой, к себе, в свои дома, в которых печи и кастрюли, и в которых им, наверное, неплохо. К ноябрю вода поднялась на прежний уровень. Их деревня ушла на дно. Стуки прекратились. С тех пор прошло два года. Мы теперь смотрим на уровень воды, как на градусник. Каждое лето. Все, всё село. У нас на берегу мужики вбили рейку с отметками, и мы ходим и смотрим. Пока вода высокая, они дома, они спят, у них всё хорошо. А как обмелеет... Прошлым летом вода упала на четыре метра. Показались только крыши. И на берегу в июле нашли следы. Босые, мокрые, илистые. Они выходили из воды, доходили до кромки травы, топтались там и уходили обратно. Проверяли. Смотрели, можно ли уже идти домой. Ещё не пора. Ещё воды много. Так что вот вам, послушайте, потому что водохранилищ у нас по стране много, и деревень под ними, я узнавал, тысячи. Если у вас рядом такое, и жарким летом из воды начнут выходить крыши, не радуйтесь и не лезьте туда с лодкой и телефоном. А если ночью к вам постучат и попросят пустить, спокойно, вежливо, назвав вас по имени, посмотрите на окно. Если по стеклу течёт вода, а на улице сухо, не открывайте. Что бы он ни говорил. Даже если он назовёт вас внуком. Даже если вы узнаете его лицо по старой фотографии в альбоме. Ваш дом, может, и стоит на его земле. Может, вы и правда живёте на его улице, под его номером. Но пока вы не сказали «заходи», это ваш дом. Не говорите.https://dzen.ru/a/alUbp5CiKk-76xFN