Старовер из глухой деревни на Алтае рассказывает, как его дед заключил договор с «хозяином горы»

Вечер на Алтае опускался медленно, нехотя, словно густое черничное варенье растекалось по небесному блюду. Воздух, еще теплый от дневного солнца, уже нес в себе прохладное дыхание ледников с вершин. Я сидел в добротной, пахнущей смолой и сушеными травами избе Тихона, седобородого старовера, чьи глаза, казалось, вобрали в себя синеву неба над горой Белухой. Мы пили чай. Не простой, а с чабрецом, смородиновым листом и еще десятком трав, названий которых я, городской житель, и не знал. Гудел старинный самовар, подбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. — Вы, горожане, всё в чудеса не верите, — негромко начал Тихон, отставляя фарфоровую чашку. — Для вас и гора — просто камень, и река — просто вода. А у всякого места есть душа. И есть Хозяин. Я приехал сюда, в эту затерянную в горах деревушку, в поисках материала для своей книги о верованиях и быте старообрядцев. Но вместо сухих фактов я находил нечто большее — живую, дышащую мифологию. — Тихон Игнатьевич, — осторожно спросил я, — мне рассказывали, что ваша семья здесь живет дольше всех. Говорят, ваш дед был первым, кто построил тут дом. И что с этим связана какая-то особая история. Старик посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его морщины, глубокие, как русла пересохших рек, казалось, на мгновение разгладились. — Историю… Что ж, слушай. Только это не сказка на ночь, а быль, что кровью в нашем роду записана. Деда моего Семеном звали. Мужик был кряжистый, молчаливый, силы непомерной. Он привел сюда свою семью и еще несколько родов из-за Урала, от гонений бежали. Место выбрали доброе: река чистая, лес полон зверя, луга для покоса. Первые годы жили хорошо. А потом пришла беда. Тихон замолчал, подливая кипятку в заварник. Я ждал, боясь спугнуть его воспоминания. — Случилась зима без снега, а за ней — лето без дождей. Земля потрескалась, стала твердой, как камень. Трава на лугах пожухла, не взошло ничего на огородах. Река обмелела, рыба ушла. А потом и зверь из лесу пропал, будто его кто невидимой рукой отогнал. Начался голод. Лютый, страшный. Сначала дети плакать перестали — сил не было. Потом взрослые стали на стены глядеть пустыми глазами. Я живо представил эту картину: тихая деревня, охваченная безмолвным отчаянием. Это была не просто история, это был пролог к драме. — Семен, как старший, видел, что еще месяц-другой — и начнут люди друг на друга волком смотреть, а потом и вовсе вымрут все. Молились, конечно. Но Бог, видать, далеко был, за облаками, а голод — вот он, в каждой избе сидит, костлявой рукой за горло держит. И тогда старики вспомнили, о чем их еще их деды предупреждали. Про Хозяина горы. Он кивнул в сторону окна, за которым темнел громадный силуэт горы, похожей на спящего великана. — Говорили, что гора эта не простая. Что в самой ее сердцевине живет дух, древний, как сама земля. Не злой и не добрый. Он как стихия — может жизнь дать, а может и отнять. И что с ним можно договориться. Только цена уговора всегда велика. Никто не решался. Боялись. А деду моему терять уже было нечего. Жена его, Прасковья, слегла, и двое сыновей, мой отец и дядька, едва ноги таскали. Тихон снова сделал паузу, давая мне время осмыслить отчаянный шаг его предка. — Взял Семен краюху последнего хлеба, узелок с солью и пошел на гору. Один. Шел три дня. Лес становился все гуще, тропы пропадали. Воздух делался тяжелым, давящим. Птицы не пели, даже ветер в ветках затихал. Словно само время здесь замедлялось. Дед рассказывал, что чувствовал, как за ним следят тысячи невидимых глаз. Не звериных. Древних. — И что он нашел там, наверху? — не выдержал я. — Не наверху. В середине. Нашел он пещеру, вход в которую зарос мхом, как седой бородой. И из пещеры этой тянуло не холодом, а… спокойствием. Таким глубоким, могильным. Семен вошел внутрь. Там, в полумраке, он не увидел никого. Ни чудища, ни духа в белых одеждах. Были только камни. Но он знал — Хозяин здесь. Он чувствовал его присутствие, как тепло от печи. И он заговорил. — «Хозяин горы!» — позвал дед. Голос его гулко разнесся под каменными сводами и затих. — «Я Семен, из пришлых. Род мой и люди мои гибнут от голода. Земля твоя нас не кормит, лес твой зверя не дает. Коли есть в тебе сила, помоги. А я заплачу, чем скажешь».https://dzen.ru/a/aHeft_XhqktOUWmV