Владимир Яковлевич Строчков, 1946-2023 гг. Русские поэты. Москва

Лайки помогают проекту. В рублях в Сбер можно помочь по номеру телефона: +7(963)-748-57-46 * * Вытекает по капле из крана хлорированная прана, стоя смирно спит вневедомственная охрана, как разряженная батарейка «крона», головой на пульте спит железнодорожный диспетчер, на неведомых железных дорожках по кронам гуляет вет/чер, лижет медленным языком у долины глетчер, вялым оргазмом во сне вздрагивает долина, снится ей не глетчер, а ледяная лавина, она просыпается наполовину оттого, что ещё один поезд идёт не на третий путь, а в тупик, где по шпалам гуляет ветер в голове у диспетчера. Это просто сказка, дети, спит-храпит мёртвая царевна-лягушка, под головой у неё хрустальная подушка, под подушкой стрела, под подушкой душно, под подушкой спит вневедомственная охрана, железнодорожный диспетчер, горные долины, задыхаясь, спят во тьме ночной, бесконечно длинной, и в трубе кончается нефть, воровская прана.            Уплытие Мы уходим в дальний рейд, я не ведаю, в какой. Машет с пристани нам Фрейд очень пристальной рукой. Паруса подняв чуть свет, мы уходим к мысу Горн, и с причала нам вослед грустно машет доктор Бёрн. Нам, презревшим штормы вьюг и самумов ураган, с пирса машет доктор Юнг, как отпетым дуракам. Может, ждёт нас всех каюк, может, мы акулий корм, если машут доктор Юнг, доктор Фрейд и доктор Бёрн, доктор Адлер машет тож и другие доктора, машут крыльями ладош санитар и медсестра.  Нам не надо докторов, я лечиться не хотим, мы психически здоров, я здоровы как один. Я тут все за одного, мы тут весь один за всех, ничего, что мы того, знаю мы, нас ждёт успех. Не беда, что шквал и шторм, выйдем в море поскорей, поднимая парус штор, занавески якорей. За кроватью ляжем в дрейф, там экватор. Юных юнг бросят в море доктор Фрейд доктор Бёрн и доктор Юнг.                  * * * Старлей связистку полюбил часок меж двух атак, отдав ей весь армейский пыл за тысячу тик-так. Но ппж не ппш, и ей не сменишь диск, она всё любит не спеша фанерный обелиск. Она всё тянет эту связь сквозь явь, что вязче сна, всё вызывает: «Ясень! Ясь!.. Ответь мне! Я сосна!» * * И вот один выходишь на дорогу, путь не тернист, и, вроде, ночь глуха, и место есть, где разогнаться слогу, но нет внутри пространства для греха. Сойти с шоссе на топтаные тропы и так брести, задумчиво шурша в мечтах быка похитить у Европы, но толку нет, и проку ни шиша. Сойти с ума, переть по бездорожью, по пригородным ржавым пустырям, в расчёте на фуфу, на волю Божью, где нет путей, путь поневоле прям, пока всё гладко, но и поневоле кривляется на первых же буграх. И как-то вдруг выходишь в чисто поле, и в горле стих трепещет, то ли страх. Оно огромно, ни конца, ни края, трава по плечи, грохот кузнецов, ты на краю, дурнотно обмирая, и должен сделать шаг в конец концов, как гладиатор на смертельном действе. В волнах травы ни брода, ни пути, ты тут один, всё тонет в колизействе. Жизнь не прожить, но поле перейти.                   Инотавр Мир тесен. Мир тесéен. Норовит он в твой ушной отдельный лабиринт и в твой смешной отшельный кабинет ворваться, скучась в толпы «да» и «нет», взорваться, вспучась всеми «нет» и «да», ловча словить и ткнуть хотя б куда. А ты сидишь, набычившись, мыча, и ждёшь дубины скучного меча, надеясь лишь на тоненькую нить – не для него, себе, – путь сохранить, каким свинтить по нитке, хитрый винт в другой, какой подальше, лабиринт, подалее от кноссов, от каносс, от охлоса, чей логос как понос, от демоса, чей минус – грязный плюс, от миноса, чья милость – грозный груз; в другой, какой поглуше, кабинет, где нету этих орд из «да» и «нет», куда не долетает этот крик, где тишина, покой и пыль от книг. Но хитрый финт тебя не упасёт от «да» и «нет» высочеств и босот; и лабиринту новому хана: ты минотавр, и в том твоя вина. Читаю: – стихи русских поэтов, – стихи из своих книг, – сказки; – пою свои песни. Каждый день объём материала увеличивается. Появляются новые плейлисты, новые авторы, новые песни, стихи, сказки... Возвращайтесь.