Северный свет

Изба тёти Паши стояла на самом отшибе, там, где деревня Ковда уже заканчивалась и начиналось белое безмолвие. Дальше были только валуны, замшелые, как спины древних животных, кривые берёзки, прижатые к земле ветрами, и серое, тяжёлое море. Оно всегда шумело, даже в штиль, даже когда небо замерзало в звёздной колючей пыли. Павла Семёновна выходила на крыльцо каждое утро, опираясь на палку, обмотанную синей изолентой. Смотрела на горизонт. Там, где небо встречалось с водой, иногда проступал смутный силуэт рыбацкого сейнера, но суда заходили сюда редко — далеко, мелко, хлопотно. Её сын, Митька, уехал в Мурманск тридцать лет назад, писал сначала длинные письма, потом короткие открытки к праздникам, а потом и вовсе исчез, растворился в той, другой жизни, где не пахнет йодом и водорослями. Внутри избы было натоплено. Старая «голландка» гудела ровно и сыто, как большой рыжий кот. Пахло ухой, сушёной травой и ещё чем-то неуловимым — тем особенным запахом старости, где смешались чистота, одиночество и память. Соседки, бабы Поморки, забегали редко. Дел полно, свои печи, свои хлопоты, а до Пашиной избы топать да топать по сугробам. Только Васька, местный полудурок, иногда приносил ей крупную рыбину, пойманную на самодельную удочку в полынье. Бросал у порога, мычал что-то и уходил, проваливаясь в снег. — Спаси Христос, Васенька, — шептала она ему вслед, крестя согбенную спину. Вечерами было труднее всего. День она заполняла работой: чинила сети (умелые руки не разучились за годы), перебирала картошку в подполе, мыла полы до скрипа. Ночь она боялась. Не темноты и не зверей — зверь сюда не заходил, боялся человеческого духа. Она боялась тоски. Тоска приходила бесшумно, ложилась на грудь тяжёлым камнем, высасывала воздух. Тогда Павла Семёновна зажигала керосиновую лампу (берегла электричество, хоть и платила исправно) и доставала старый альбом в картонном переплёте. С фотографий смотрели мёртвые. Муж, Григорий, утонувший в море ещё до войны, сорок каком-то году. Мать, с лицом суровым и морщинистым, как кора старой сосны. Сама она, молодая, с толстой косой, уложенной короной. И дети. Митенька, голопузый, на крыльце. И две девочки в белых бантах, которые умерли ещё в войну от голода. Живой только Митенька остался, да и тот в Мурманске. Наверное, живой. Сегодня ночь была особенной. На небе полыхало. Северное сияние развернуло над Ковдой свой холодный, неземной шатер. Зелёные и фиолетовые ленты переливались, текли, дрожали, словно кто-то невидимый полоскал в вышине гигантские газовые платки. Павла Семёновна вышла на крыльцо, накинув поверх фуфайки большой пуховый платок. Мороз тут же защипал щёки. Она смотрела вверх, и ей казалось, что это не просто свет, а души тех, кто ушёл в море и не вернулся, танцуют там свой последний танец. Может, и Григорий там, среди этого зелёного сияния. — Красота-то какая, Гриша, — прошептала она замёрзшими губами. — Прям как в тот вечер, когда ты мне любовь объяснял. Помнишь? Тоже сияло. Свет отражался в её выцветших глазах, делая их на миг молодыми и глубокими. Ей вдруг показалось, что там, среди всполохов, она видит лицо. Нечёткое, родное. То ли Григорий, то ли мать, то ли кто-то из дочек. Лицо улыбалось ей и манило. Она постояла ещё немного. Мороз пробрался под фуфайку, заставил вздрогнуть. — Нет, — сказала она вслух, твёрдо. — Рано мне к вам. Печь не топлена на завтра, да и Васька рыбу принесёт, ушицу сварить надо. Митька, может, на праздник объявится. Письмо обещал. Она перекрестила небо, где бушевало разноцветное пламя, и, тяжело ступая, вернулась в избу. Заперла дверь на тяжёлый крючок. Прислушалась к тишине. Тишина была другой — наполненной, доброй, словно всё море и всё небо за её порогом охраняли её сон. Павла Семёновна легла на скрипучую кровать, укрылась старым солдатским одеялом. Северный свет пробивался сквозь заиндевевшее окно, рисовал на стене причудливые тени. Она смотрела на эту игру света, и впервые за долгое время тоска отступила. На краю земли, в ледяной тишине, она была не одна. С ней был этот свет. Её северный свет. Её память. Её жизнь.